Всё просто. Последняя ночь года, она же первая ночь следующего — время, когда можно ненадолго выключить счётчик несбывшихся желаний и не думать о том, как заработать деньги, и желать себе и тем, кто рядом, чего-то нового, не имеющего отношения к обменному пункту валюты. В эту ночь открыто над нами — если захотим увидеть — чёрное небо. Что в нём? Что за ним? 

    Мы почти волнуемся, как дети, и желаем друг другу счастья по телефону, глядя одним глазом в телевизор. И великий холод этого неба ощущаем скорее кожей затылка, нежели сердцем. Желаем другим, себе желаем: счастья и еще счастья. А оно не приходит… не наступает, как будто и нет его вовсе. Может, его действительно нет? Пусть черное небо, не порезанное границами, приютившее нас на время, сопроводит измученных граждан, не имеющих счастья, сквозь прозрачные циферблаты к той точке мира, где они, имеющие право голоса, смогли бы вздохнуть легко и радостно хотя бы половиной списочного состава и не желать уже ничего, ибо, действительно, счастлив тот, кто в нем, в счастье, не нуждается. 

     Спросите ребенка, права голоса не имеющего, чего он хотел бы больше всего? Сами подумайте: речь пойдет о простых, конкретных, вещах. А счастье… Такая игрушка ему не известна. К тому же у него имеется кое-что получше: мир в сердце, что не идёт ни в какое сравнение с кратковременным распиранием грудной клетки "ОТ" или спазмом центральной нервной системы "ИЗ-ЗА" и не имеет отношения к курсу обмена валют. Когда у ребёнка что-то болит, проклинает ли он кого-нибудь за свою боль? Он просто плачет… А мы? — тоже плачем, но преимущественно матом, — если не вслух, то про себя кроем других и себя иногда, но не так сильно, более щадяще, а когда боль утихает, снова желаем счастья себе и, так и быть, другим… на Новый год! А откуда ему взяться после всего, что мы за предыдущий год НАМАсТЕРИЛИ? С неба что ли упасть? 

    —  Алё! Иван Петрович? С новым годом Вас! С новым счастьем! … Как? … Старого еще не попробовали? Вы, как всегда, шутите! Так мы за Вас персонально щас… шоб и старое осталось… счастье… и новое прибыло! 

По чёрному небу бьёт пробка шампанского, чуть-чуть заливая скатерть полусладкой пеной. Звучит быстро - быстро недорогая музычка из телевизора, и рамка кадра скользит по красивым женским ногам... 

    —  Ну что? Как там дитё? 

    —  Да спит уже ... Не трогай его! 

    —  Где его письмо к Деду Морозу? Спрячь ко мне в стол, а то подумает, что обманывали, если найдет… 

    —  А ты помнишь, как батюшку, что его крестил, Дедом Морозом называли, чтобы не боялся ребенок и не плакал. 

    —  А у него зубки передние резались, и он, шкет, уцепился за крест иерейский и тянул в рот, когда батюшка его над купелью держал ... 

    —  Да-а! Семь лет, как неделя… 

     А в это время за синими лесами, за дальними озерами, за высокой монастырской стеной иноки поют "Великую ектению": "… о благорастворении воздухов, о изобилии плодов земных и временех мирнех", — чтобы у всех - всех: и у Ивана Петровича, в том числе, было с чем в Новом году счастья дожидаться. Голодных оно, почему-то, стороной обходит. 

    Чёрное небо! Спустись к нам пространством наших надежд, блестящими звездами и быстрыми ангелами света, сахарными кометами и шелестом счастливых писем! Мы, твои окаянные граждане — и с правом голоса, и без — успокоимся ненадолго. Хотя бы в эту ночь не будем завидовать друг другу или проклинать неизвестно кого и неизвестно за что. И если не у всех в эту ночь будет "изобилие плодов земных", то у каждого в холодильнике был бы назавтра, как минимум, кефир 3,2% и хлеб: белый и чёрный, и какие-нибудь новые желания, и музыка живая: скрипка мирная или гармошка — губная, например. А в прихожей — красивая женская обувь. И пусть хотя бы в эту ночь всё будет просто, как перед концом света, когда "зелёные" ничего не будут стоить. 

     А дети уснут сами. Зачем оно им – счастье? Под закрытыми веками медленно кружатся их новые сны, а в сердце мир последней и первой ночи.