Увядающая сирень на подоконнике. Она угнетает гражданское сердце безропотным увяданием. Кто поместил её в вазу из тонкого счастья, простую по форме? Отчего вода, принявшая эту форму, помутнела и сделалась тяжелой на вид, и что будет со всеми нами живыми и полуживыми в новую ночь с воскресенья на понедельник?

    Там, где росли эти цветы, воздух середины мая движется через пространство, уже не принадлежащее им, движется, не имея памяти об их форме, и, захватив собой представление о запахе уцелевших ветвей, проникает в общественный транспорт через распахнутые двери конечной остановки. Он оставляет свое ароматное бремя на плечах двух подружек, которым государство скоро выдавит паспортное клеймо у нижнего среза фотоснимка, — и это неизбежно.

    Вагон из стали и алюминиевых сплавов тронется, а государство, живущее по придуманным законам, безразличное к красоте молодого тела и майским ощущениям, останется на месте в пределах порезанных границ. Под удары колёс "та-дах... ад-ах" держава покормит плохой кашей своих неумелых солдат и, замирая на ночь, будет истекать подземной силой на стыках трубопроводов, обречённо прорастать никчёмной зеленью вдоль инженерных сетей и покрываться пылью бессмыслия, густеющей от времени. Граждане — и это неизбежно — будут видеть вещие сны вперемежку с обычными сновидениями и эротическими, в том числе, где всё не так, как наяву, — почти без последствий — и дрейфовать бессознательно к первому утру недели.

    А в настоящем времени воздух в салоне, наполненном шумом движения, обнимет ненадолго девочек-подружек со всех сторон, и они будут смеяться над чем-то, не замечая остановок и не обращая внимания на государство. Кто-нибудь из имеющих паспорта цвета свежей крови, увлечет их в скором будущем, одну и другую, простой формой счастья, тонким стеклом вазы, в которой вода так быстро мутнеет и делается тяжелой на вид, и через неё все видится не так, как наяву, — почти без последствий. И только что-то действительное, обыкновенное, как вдох и выдох, случится со всеми живыми и полуживыми в середине мая, в ночь с воскресенья на понедельник, и мы в который раз разбудим друг друга в уцелевших сегментах некогда великой суши с её бесплатной медициной и платной свободой, приведём в движение остывший за ночь транспорт, запустим в работу кассовые аппараты и будем с трудом любить все это, как всегда... "та-дах... ад-ах"... вдох – выдох.

    Мне же ничего не стоит представить себе запах уцелевших ветвей сирени. Я оставлю свой взгляд на плечах тех двух подружек, и, может быть, позабыв угнетение увядания, увижу вещий сон или что-нибудь обыкновенное, если воздуха середины мая хватит хотя бы на несколько остановок, хотя бы до утра.