Когда его подали на стол, он, украшенный свечами, был так великолепен, что гости в один голос принялись хвалить это замечательное творение. Вместе со всеми торт радовался своему успеху. Сколько пришлось претерпеть ради такой минуты! Приготовление теста, адскую температуру духовки, в которой выпекались разноцветные части бисквита, лопатки миксера стальные и бесчувственные, взбивавшие белок для крема, длительную процедуру украшения и в завершение всего — леденящую темноту холодильника... 

    Но вот он в центре внимания! Размеры и пропорции торта поразили воображение гостей, в их глазах искрилось удивление. А его собственные глаза из мармеладин изумрудного цвета были неподвижны, но полны переживания мерцающего блеска вокруг и важности главного момента жизни. Блики света тонких свечей подрагивали на розах из бледно-бежевого крема, а между ними лежали две настоящие тёмно-бордовые вишни. В одну из них, ту, что поменьше, он успел влюбиться. Заметил эти вишенки, как только они оказались на кухонном столе, при отделке верха. Душа его в ту минуту заволновалась, — как они были прелестны! Особенно маленькая, с тонким черенком, — такая свежесть и очарование! Не сравнимые ни с чем из видимого. Когда хозяйка выбирала место для вишен, трепетно переживал и обрадовался,  наблюдая как им определили самое лучшее место — в центре, между розами! "Она будет у самой середины!", — дрожью неизведанного, замирающей и гибкой, прошлось по верхнему слою крема, то мгновение, когда торт почувствовал этих малышек на своей груди. Пока готовым держали в холодильнике, старался согреть своим теплом из середины и, не зная имён их, самую маленькую называл про себя "моя Вишенка". 

 

*   *   *

    Голоса гостей и звуки всеобщего оживления вокруг сервированного стола заполняли воздух праздника. Торт улыбался всем присутствовавшим доброй улыбкой. Он был счастлив!

Ребенка хозяев поздравляли с Днём рождения. Ему дарили всякую всячину, завёрнутую в красивую бумагу, желали расти здоровеньким и умным и стать непременной гордостью родителей в виде какого-либо "чемпионокосмонавта".

Торт наблюдал за происходящим из центра стола, скашивая на именинника свои мармеладные глаза. Пятирожковая люстра — созвездие ярких лампочек — слепила, но хорошо освещала главное украшение праздника в ореоле свечек — миниатюрных балерин, танцующих на месте живыми огоньками. Как в такую минуту не подумать, что самым красивым в этой комнате должен считаться именно ты! — не цветы — разные, как будто, но многократно воспроизведённые на одной грядке — или всякая техническая чепуха, купленная в магазине: машинки, пистолетик, фонарик, но — какие иные мнения могли бы иметь место в такие минуты! — исполненный торжества и достоинства, украшенный с любовью и ею же наполненный, великолепный торт.

 

    В какой-то момент, когда голоса гостей стихли, обозначая важность наступающей минуты, торт заметил как именинник, слегка отклонившись и набрав воздуха, неожиданно, принялся дуть на него. Губы мальчишки, сложенные трубочкой, капельки слюны, блеснувшие в свете люстры... — от картины важного момента, странного и неприятного, осталось только это. "Что он затеял?! — забеспокоился торт, — Все свечи погасит!".   

    Под аплодисменты гостей именно это и произошло: свечки — все до одной — погасли. Юные кокетки, не понимая, что случилось, быстро поникли фитильками и безнадёжно дымились; их оплавленные плечики, ещё несколько секунд назад сверкавшие бликами огоньков, становились матовыми.  "Какая оплошность! — досадовал торт, — В самый разгар праздника! И гости хлопали в ладоши... Зачем? Огоньки так украшали середину стола, я даже был немного похож на люстру, — пусть не столь яркую и не такую большую, но живую. Свет люстры — обычный — падает вниз... А мой был праздничным — направленным вверх". 

    Именинник ещё раз наклонился над тортом, обвёл взглядом весь его сладкий декор; несколько секунд  всматривался в одну из двух вишенок, что покрупнее; указывая на неё пальцем, что-то сказал маме и отошёл от стола. Зазвучала негромкая музыка. Гости ещё не расселись, двигали стулья, переходили с места на место, оживлённо разговаривали, поглядывали на стол, на нарядные бутылки с напитками, на фрукты и столовые приборы.

 

    Торт старался вернуться к прежнему настроению, стушёванному недоразумением со свечами, — подыскивал объяснения поступку ребёнка, пересчитывал про себя количество погашенных свечей: пять розовых, и зелёненьких — четыре. Еще раз скосил взгляд на свою возлюбленную и даже решил перестать осуждать действия человеческие, — так или иначе, но именно людские руки подарили ему возможность встретить Вишенку. Её, невесомую, он считал своим самым главным украшением, самой ценной частью себя. 

    Хотя почему он должен быть обязан своим существованием всем людям? Его создавали руки хозяйки, именно они от начала и до последней минуты перед загрузкой в холодильник занимались им.  А все остальные — даже  и сам именинник — ни при чём. И тогда были ни при чём, и сейчас, подумать: что они ему? Руки хозяйки зажигали свечи, осторожно несли его к столу, — вот и сейчас он видит их над собой, — два больших ласковых крыла мелькают над ним, заботятся. В одной отблёскивает что-то красивое, отражая люстру. Да и сам он, вдруг отзеркаленный в металле, видит себя со стороны.

    Не успевая присмотреться к кремовым розам, торт не столько увидел, сколько ощутил резкость неясных движений инструмента в руке хозяйки. Эта незнакомая вещица, похожая на широкую пластину, поднялась вверх и чуть в сторону... А затем, мелькнув тонкой линией блеска, мгновенно исчезла, будто соскользнула в его тело, в свежие бисквит и крем. Ещё не понимая происходящего, торт почувствовав в себе незнакомый холод, но продолжал сохранять улыбку — растерянную, с тенью неизвестно откуда приблизившейся боли. И следом, когда сталь, подёрнутая тонким слоем крема, снова повисла в воздухе, перед его глазами-мармеладинами повисла и боль. Такая странная боль! И внутри, и снаружи. "Они что-то делают со мной, — холодное, с привкусом кислоты, ощущение наполнило беднягу. —  Наверное, ничего страшного в этом нет... Но почему мой крем на поверхности этой лопатки, похожей на нож?...".

    Ответы не находились. Приостановить нарастающие растерянность и замирание было нечем.

    На несколько мгновений полотно металла нависло над  розами, словно ориентировалось, и опять резко ушло во внутрь. Один из цветков на какую-то дольку размера опустился, и бедняга почувствовал проникающее движение под собой... Короткая пауза...  И ещё... И вдруг... Он вздрогнул всей невидимой душой своей: “Только бы с Вишенкой было всё в порядке”, — успел подумать торт, и... Холод провала возник в самой середине его.  Над столом, на широкой лопатке стального лезвия под весёлые выкрики гостей медленно и осторожно была приподнята извлечённая часть, и стало ясно, что он видит часть себя со всеми слоями: нижний темный — бисквит, окрашенный какао, прослойка взбитого на сливках белого крема и бисквит светлый, цвета яичного желтка, кремовый верх с кусочком розы и... одна из вишенок, сестричка его любимой.

    Именинник нетерпеливо подпрыгивал у края стола. Руки хозяйки несли по воздуху большой кусок рассечённой гармонии и беззащитного наивного торжества; а с обозначенной пустотой что-то изменилось необратимо и, словно заполняя её, от одного среза до другого раскачивался обеззвученный вопрос-ощущение: "Почему так холодно внутри?". Торт больше не улыбался. Обезображенный, он думал о руках, которым доверял.

 

*   *   *

    Едва отрезанный кусок оказался на блюдце, виновник торжества извлёк из него вишню и, слегка запрокинув голову, забавляясь, опустил её в свою открытую едва ли ни до ушей улыбку. Вскоре выплюнул на ладонь косточку и уселся на своё место в центре короткой стороны стола.

    Глаза торта, как росой, были подёрнуты капельками конденсата, — мармеладины после холодильника ещё оставались холодными и плотными. "Но это не слёзы, не слёзы! — думал торт, — Всего лишь запотевание... Никто не должен думать, что я плачу. Это ведь на самом деле так... — я не плачу! Просто многое из того, что правильно для людей, мне пока не понятно. Зачем так долго создавали меня, чтобы за несколько минут всё разрушить?! Не порадовавшись в полной мере...".

    И сквозь капли влаги на мармеладе раненный он снова увидел над собой руку хозяйки с лопаткой и ещё чью-то детскую ладонь с прыгающим указательным пальцем, который едва ли не тыкал в правую мармеладину: "А я такую хочу! Можно мне такую?...". Лучшие куски делили между детьми, — среди происходящего вокруг хотя бы это было уже ясно. 

    Без правого глаза зрение перестало быть объёмным. Только два глаза дают впечатление глубины пространства. Один видит всё плоской картиной. Не понимая почему так происходит, торт беспокоился лишь о том, что может случиться с Вишенкой. Он ещё чувствовал на себе её гладкую кожицу и уцелевшей мармеладиной отчётливо видел свою любимицу. А рядом на блюдце именинника лежала косточка — всё, что осталось от её сестрицы.

    Второй кусок был отправлен на детскую тарелку к правой стороне стола. Ещё одна доля холодящей пустоты и медленно заполняющего её отчаяния! Но праздник продолжался.

    С третьим куском была целиком отнята правая роза, — она досталась рыжей девчушке с бантом. Затем — порция за порцией — отрезанные куски раскладывались на тарелки гостей. Продолжала звучать музыка, рыжая девочка, успев перемазать нос кремом розы, хлопала в ладоши. Воздух в комнате становился теплее. 

    Торт уже не ощущал внутренней холодящей пустоты. Наплывающее состояние слабости вытесняло её. Кто-то из гостей неловким движением опрокинул фужер с вином, и изрядное количество креплёного "Кагора" попало на блюдо. Торт почувствовал под собой густую влагу, сладкую и прохладную, а минуту спустя, когда суета вокруг фужера улеглась, прилив тепла и дурноты. Пролитое вино быстро впиталось в нижний слой бисквита. Тускло мерцали лишь несколько густых багровых капель на белом фарфоре. 

    Вишенка была ещё с ним. Уцелевшим глазом торт старался не терять её из виду. Но от вина, пропитавшего бисквит, возникло новое ощущение, будто он медленно кружится и разваливается на куски. После нескольких тостов оживление гостей превратилось в хаос живого застольного шума, а обезображенный торт, недавний объект их восхищённых взглядов, лишь старался не утратить остатки сознания. Одна из мамочек,  сидевших за столом, неаккуратно водворяя на место фруктовый салат, вдавила хрустальную кромку салатницы в нетронутую бисквитную боковину, но бедняга, не реагируя на это, ждал лишь появления рук хозяйки. Не хотелось думать ему и о том, что именно эти руки как будто предали его, — из заботливых, осторожных и ловких они, вооружённые режущим блеском, стали разрушителями того  прекрасного, что сами же создавали; и торт решил ничего не думать об их хозяйке — ни хорошего, ни плохого. Но это лезвие-лопатка… Вот оно снова над ним, всё в остатках крема и крошках бисквита. "Когда это закончится?! Вишенка! Только бы тебе остаться целой!", — из последних сил торт старался не терять сознание. Но на этот раз лезвие отсекло ту часть в центре, где находилась вишня. Если бы ему иметь голос! Крик его, исходящий, наверное, не от остатков того, чем он был — из контуров пустоты, в которой его уже не было — остановил бы праздник. Но, вырывающийся из пустоты, он должен был оставаться беззвучным. Абсолютно. Никто не слышал этого крика. Праздник продолжался… И звучала музыка. Никогда ни один торт в этом мире ещё не имел голоса. 

 

*   *   *

    Полный с угреватым лицом подросток, которому достался кусок с Вишенкой, даже не взглянул на неё. Он переговаривался с кем-то через стол, отхлёбывал Кока-Колу, выпуская носом углекислый газ, и ковырял чайной ложкой доставшийся кусок. И ему было всё равно: есть на нём Она, прекрасная чья-то Любовь, или нет. 

    "Лучше бы мне не видеть этого!", — толчок мысли сквозь волну дурноты. Но собравшись остатками сил, скашивая уцелевший глаз на толстяка, торт, старался не потерять Вишенку из вида. Она была такой беззащитной на поверхности уже безжизненного крема — последнего из отрезанных кусков. В момент, когда тусклая от жирной слюны ложка накрыла её, поддела и подняла над тарелкой, сознание оставило его.

 

*   *   * 

    Непроницаемая темнота и плотная масса холодного воздуха были наполнены сухим электроприборным гулом. Звук был несильным, но изнуряющим. В непродолжительные паузы, когда он исчезал, можно было услышать как лопались пузырьки воздуха неизвестной жидкости, и мягкие едва уловимые вздохи органической материи, переживающей свои предфинальные стадии жизни, заполняли темноту.

   

    "Где я?", — слова произнесённые мысленно, казались озвученными. Сама же мысль, возникшая в чёрном пространстве,  ещё не была в состоянии сориентировать её хозяина в том, кто или что именно является им — хозяином.

   "Где я?", — звучало в виде возникающих точек сухой боли среди холода и темноты...  

   "Где я?! Где ты?! Не добавляй себе страданий, страдающая душа! — прозвучало в темноте негромко, но отчётливо. — В холодильнике — там же, где уже успел побывать. Вчера ещё". 

   — Что значит "вчера"?

   — "Вчера" для тебя означает День рождения ребёнка хозяев этой кухни, на котором ты имел честь присутствовать в виде торта. 

    "А сейчас я кто?", — это было произнесено напряжённо и тихо.  

    — А сегодня ты то, что от него осталось. Ты что не помнишь, как тебя резали и растаскивали по кускам?  

    — Нет... Очень холодно...

    Под легкие толчки и щёлкающие звуки наступила полоса тишины непродолжительной паузы. И собеседник из темноты продолжил: "Твои дела не так уже и плохи. Ты не в морозилке, по крайней мере, а в холодильной камере при четырех – шести делениях термометра выше той отметки, за которой, окажись ты в отсеке этажом выше, в тебе уже ничего не происходило бы, не говорило и не думало. Там, к примеру, сейчас пара рыбин лежит, мысли которых мы не узнаем уже никогда — полная остановка, структурный технический лёд, скажу я тебе. Конец и причём необратимый. Даже на горячей сковороде они уже не станут живым продуктом". 

  —  А я? Живой? 

  —  Стал бы я переговариваться с кем-либо из замороженных!

    "Слушайте, вы... Недомороженные! — прозвучало сердито сверху. — Может, убавите громкость? Это, в конце концов, пространство общественное, а не индивидуальный контейнер".

   "Не обращай внимания... — продолжил собеседник из темноты, хотя и перешёл на полушёпот. — Это соседка полкой выше, старая сервелатка. Её уже никто не хочет. И, скорее всего, в ближайшей перспективе ей светит мусорное ведро. Тут совсем рядом. Она знает об этом. Может быть, и хотела бы уйти из жизни красиво, да вряд ли сумеет. Поэтому такая недобрая ко всем, кто тут в нашем отсеке.

  — А много нас тут? 

  — Да прилично. Овощи: помидоры, цветная капуста, ну... огурцы там и всякое такое... фрукты есть: пара мандаринок, яблоко — польское; дальше что там у нас? — из молочных постоянно: сметана в пластиковой емкости, йогурты — эти долго не задерживаются, молоко "Можайское" в стеклянной бутылке — представь — оно, случается, по две и более недели стоит, маргарин — ерундовый, конечно... — хотя упаковка вполне, на уровне — из фольги. Что ещё? Из мясного — сосиски — быстро уходят; потом балык из куриных грудок — немного, но почти всегда есть, — хозяйка любит. А вот колбас почти нет, — эта подсохшая, что над нами не в счёт, — "Докторская" иногда бывает — ребёнку жарят — утром, когда в школу отправляют, а сейчас лето... каникулы. Ну, а раз лето, напитки, сам понимаешь, минералка, пиво почти всегда, соки есть в маленькой упаковке с трубочками, — глупые, гордятся своим дизайном, не понимая, что жизни им — три – пять минут, после того, как будут открыты.

Да, всех сейчас и не перечислить из-за этого вчерашнего банкета. Ты там, конечно, блистал, ничего не скажешь! Свечи горели! Такое раз в год бывает!

  — Ты меня видел?

  — Спрашиваешь! Я на другом конце стола находился; хотя меня для отбивных вынесли, но заранее — я места много не занимаю....

  —  А ты кто? 

  —  Я тут самый долгоживущий... Смекаешь? Откуда мне, по-твоему, известны судьбы стольких многих, прошедших через этот ящик? Я соус… Соевый. Из Кореи — с юга. Меня расходуют по граммуле, да и редко вспоминают, что я вообще существую тут у них — в этой семье соусы как-то не в чести. А флакон не маленький — 150 миллилитров — высокий, между прочим.  Поэтому мне тебя отлично было видно — при полном параде застал. Красавец: разноцветные бисквиты, кремы трёх цветов! — внутренний розовый; сверху белый, а по нему бледно бежевые розы! И вишни! В покупных тортах такое не часто увидишь.   

   — Вишни?...

Наступила напряжённая тишина. Были бы слышны даже пузырьки углекислого газа, скользящие вдоль тёмного стекла пивных бутылок, если бы они поднимались к поверхности. Но не двигалось в эту минуту ничего! Молчал компрессор морозильной установки, молчало реле термостата, молчали продукты из магазина и привезённые с дачи, приготовленные блюда и недоиспользованные полуфабрикаты... 

    И в этой тишине тихо и подавленно прозвучало:  "Я вспомнил их... Её...". 

    Кореец ответил не сразу. И слова его потекли медленнее и теплее: "Я же говорю... Ты — торт... На тебе свечи были, розы кремовые, глаза из зелёного мармелада и вишни... две...". Когда тебя уносили, ты, похоже, был уже в выключенном состоянии. И не удивительно: осталась одна пятая или даже меньше, весь искромсанный. Ещё вино под тебя разлили! Но глаз у тебя оставался целым, я точно видел! Когда откроют холодильник, ты тут же это поймёшь. Только не смотри им сразу, чтобы не слепило, — привыкнуть надо к свету.

   "Они съели их!  Один толстый ребёнок с некрасивым лицом, проглотил её!”, — прозвучало медленно, не то мычанием, будто сквозь плач, не то прерывистыми выдохами. 

   "Ну, брат! Знаешь, — ответил, растягивая слова, кореец, — На то мы и появились в эту часть жизни, чтобы быть употреблёнными. Это, понимаешь ли, целая диалектика... Одни существуют, чтобы употреблять в пищу, — это я о хозяевах и о вообще им подобных, кто диалектику придумал, — другие, как мы, чтобы быть употреблёнными, даже если не согласны с таким порядком".    

   — Так будет всегда?

   — Правильный вопрос... Думается, что ответ на него, ты будешь знать раньше многих иных из этого холодильника... Торт — продукт не из повседневных. Эксклюзив, однако... Меня зовут Су.

   —  А меня, наверное, никак... — ответил торт.

   —  Никак это не имя. Ты должен как-то зваться.

   —  Но меня ещё никто не называл по имени.

   —  Мало ли кто и как тебя не называл... Важно, какое имя ты сам желал бы носить.

    "Ему-то д-о-о-лго носить... имя-то, — съязвила сервелатка".

    "Лежи тихо, мымра! — повысил тон Су. — Ты хотя и дольше многих находишься тут, а свою торговую марку так и не научилась выговаривать". Унимая негодование, и переходя на шёпот Су продолжил: "Непокорный! Как тебе?... Неплохо?... Ты ведь не гастрономный. Торгового наименования нет. По технологии — не «Наполеон». А "Непокорный" звучит... А?...".

    Наступила пауза. Включился с захлёбывающимся звуком компрессор. В потоке его ровного электрического гула было слышно тончайшее дребезжание стекла, — в боковом отсеке дверки стояли рядом бок о бок неоткрытая бутылка пива и наполовину пустой кетчуп. Внизу в коробе жались друг к другу овощи, осторожно щёлкала фольгой надломленная, но нераспечатанная шоколадка «Алёнка». 

   "Не знаю... — тихо произнёс торт. — Я не понимаю в чьих глазах и, главное, кому я должен быть непокорным".   

    "Что значит в чьих?! Ты что?! Как это кому?!", — зашипел Су, — В своих прежде всего! Глазах... 

    — У меня один...  Теперь...  

    Снова наступила холодная тёмная пауза.

    — Прости дружище...  Людям этим, чьё главное занятие — жевать! жевать! жевать... —  им, ясное дело, нужно быть непокорным, чтобы они знали, что не только у них есть души, и не только им известна настоящая любовь... Как у тебя. 

    Су ни за что не признался бы, что он немного завидует торту и его недолгой, но прекрасной любви к Вишенке. У него не случилось такой. И похоже, не случится никакой... никогда; в этом холодильнике влюбляться ему не в кого. Вот разве в одну из конфет, что изредка он может видеть в вазочке на кухонном столе, когда его достают из холодильника. У них такие красивые этикетки! И все они такие разные... Эти конфеточки. Хотя их пёстрое и яркое разнообразие — тоже проблема, — попробуй разбери, какая из них самая-самая! К тому же, гордячки, как кажется... А, главное, жизнь их коротка.  Убивайся потом из-за своей любви... Су замолчал, наверное, вслушиваясь в реверберацию собственных мыслей. Лирика была легко придушена — без единого вздоха, — и излюбленная карусель пафосно-протестных рассуждений продолжила тихое вращение вокруг его позолоченной крышечки. Корейцу давно мечталось о том, как кто-нибудь из гастрономического сообщества выкажет человеку жующему свой дух своей непокорности, несогласие с бесчувственным отношением к продуктам, блюдам и полуфабрикатам. "Они никогда не называют нас по именам, — думал он. — Торговые марки не в счёт. Домашней живности, которою любят сюсюкать, куклам — мёртвым поделкам — имена дают...  но нам, тому из живой материи, без чего им и дня не обойтись,  чем питают себя, своих детей — никогда. Как и никогда не печалятся, выбрасывая остатки того, чем наслаждаются, в мусорные вёдра, или смывая в канализацию.  Вот если бы, кто-нибудь... однажды — хотя бы как-то! — показал бы им нашу непокорность". 

   "Как-то... Ты говорил, что я должен называться "как-то", — сказал торт. — "Непокорный", наверное, не про меня”. 

    — Как знаешь.

    Су был разочарован тем, что ему не удалось пробудить в остывающих остатках бедняги-торта дух неповиновения и подвигнуть к решимости на открытое протестное действие, — не мятеж, не восстание — не имелось на то требуемых масс и сил в этой отдельно взятой кухне! — простой, но зримый и запоминающийся протест. 

    "Как знаешь. Я лишь хотел, чтобы ты стал нашим героем — одним из немногих, кто способен на поступок... На то, чтобы окончить жизнь не в мусорном ведре, но уйти душою в небо”, — заключил он.

    "А где небо?" — спросил торт.

 

*   *   * 

    Прошло два с половиной часа. Из рассказа Су торт понял, что ожидает его и где находится небо.  Выбрасывание частичек живой души в мусорное ведро, — решил он, — и смывание следов памяти о нём в водосток канализации не заслуженно и безобразно. Кореец сообщил ему также о том, что ежедневно, в час, когда день встречается с вечером, в гости к хозяйке приходит соседка. Тощая и курящая. Они обмениваются новостями, пьют кофе, и соседка дымит сигаретой у открытого окна, потому что сейчас лето.

    Хозяйка, не позволяющая себе соблазняться выпечкой, угощает обычно остатками сладостей соседку. Сама же ограничивается прямоугольничком шоколада. И так они за разговорами проводят час или полтора, пока не приходит с работы глава семейства и не звучит мажорный вопрос: "А что у нас сегодня?". 

    Cу был уверен на все 1000 миллилитров, что тощую непременно угостят тортом, а она не просто клюнет его раз - другой, но возьмёт всю порцию с собой на подоконник, потому что любит курить заедая и запивая сигаретный дым. Су опротивела эта дама, каждый вечер наполнявшая кухню своим ломающимся на грани фальцета, голосом и вонючим дымом. Даже кот, обычно греющийся на солнце у открытого окна, вынужден при её появлении покидать своё законное место и отправляться в гостиную. Су не понимал, чего ради этой даме позволяется присаживаться на подоконник, и угощаться на нём, и тараторить без умолку несносным голосом, от которого даже в холодильнике не было спасения.

 

    План протестной акции, придуманный корейцем, был прост. Кота перед появлением гостьи обычно кормили. Его консервам не составило бы никакого труда сообщить полосатому, что обитатели холодильника с надеждой на благородство, неизменно присущее представителям его породы, просят о защите достоинства искалеченного торта и верят, что, господин кот не откажется от такой миссии. Передавалась также нехитрая инструкция действий. Все части плана настолько ладно увязывались между собой, что его можно было бы считать безупречным. Но кому по силам защитить придуманное от всевозможных случайных обстоятельств настоящего! Судьба есть судьба.

    Кореец, зная о культовом отношении кота к холодильнику, почти не сомневался, что тот не откажет. И оказался прав.  

 

*   *   *

    Порция консервов была выдана серому минут за пять минут до появления соседки. Те успели всё обстоятельно объяснить усатому и после непродолжительного — с прищуром глаз — раздумья заручились его согласием на участие в деле. Кот не мог отказать обитателям священного для него объекта — главного во всём доме места, как ни называй — от которого зависел ход его нормальной жизни. Появляться на помойке, как некоторые из его дворовых знакомых, или ловить голубей, выставляясь на посмешище балконным зевакам, было против его природы. Да и тяжеловат он был для охоты на голубей. Хотя и не стар.  

    Соседка появилась не в присаленном халате, как обычно, а в платье чёрного отлива с белым воротником. Между длинными кончиками воротника поблёскивала брошь в форме бабочки. Кот не любил бабочек. Особенно крупных, — влетая в кухню со двора, они нарушали его ровный сон.  Вечером, когда окно закрывалось на ночь, и снаружи бил свет дворового фонаря, ему приходилось, вытягиваясь во весь рост, ловить их на стекле, пресекая наугад их вертлявые непредсказуемые траектории — попробуй поймай! — и придушивать; затем отирать лапы и усы от их мерзкой пыльцы с крыльев. И как живые бабочки не могли не раздражать кота, так и сверкающие в виде бижутерии у дамских воротников — особенно белых, особенно на платьях с отливом.

 

    Соседка в этот раз говорила громче, чем обычно и возбуждённо. Скорострельно хихикала и размахивала кистями рук, в которых уже были зажаты зажигалка и сигарета. Кот, слизывая с шёрстки следы от консервов, сузив глаза, проводил взглядом её брошь до окна.

    К плите подошла хозяйка и принялась готовить кофе. По кухне разошлась волна плотного бархатного запаха, а рука хозяйки — никаких пауз в разговоре "о чём — не важно!" — потянулась к  дверке холодильника. 

 

*   *   *

    "Все сомнения прочь, — шептал Су, — Твой час пробил. В этом доме тебя будут помнить не только люди, — каждая завалящая хлебная корочка. Тебя ждёт небо!". Кореец произнёс бы ещё несколько соответствующих важности момента слов — так он был возбуждён, — но раздался звук открываемой дверки холодильника. В тёмное пространство замерших надежд хлынуло яркое тепло, а внутри холодильной камеры вспыхнула подсветка.

    Даже после того, как глаз привык к яркому освещению, испарина на уцелевшем мармеладном глазу ещё мешала чётко видеть. Но было ясно, что торт снова оказался на той же столешнице, где его украшали свечами. Сейчас, однако, он был не тем тёплым и свежим красавцем, но сжатым и холодным сегментом отрешённого сознания. 

    "То, что будет со мной, важно не  только для меня, но и для тех, кто остался за закрытой дверью холодильника, — мысленно говорил он себе. — Мою любовь с остатками крема не смоют в канализацию. Она уйдёт со мной. В небо...".

    Потолок кухни резко развернулся, — хозяйка повернула блюдо удобной стороной к себе и готовилась отделить от оставшегося куска порцию гостьи.  

    В кухню вбежал мальчик. "Ма! Можно я возьму мармелад?", — ещё не последовало ответа, как вилка из пластмассовой корзинки для приборов, находившейся неподалёку, взметнулась в воздух и молнией ударила в единственный глаз, которым торт мог различать окружающее. Но последней картиной этого мира, остановленной для него, оказалось не небо — всего лишь потолок кухни. И не огненная боль в том месте, где находилась уцелевшая мармеладина, но мысль, что никогда ему не увидеть облака, птиц, деревья… о которых рассказал ему Су, и среди них те, которые называют вишнями, оказалась для торта самым тяжёлым из оставшихся испытаний. Но если в нём ещё бились друг о друга мысль, чувство, слова, значит душа оставалась живой. Он должен был идти до конца. В темноту... но идти... дальше, дальше... из кухни.

 

    "Какая прелесть! Какой красотюля!" — тараторила соседка. Торт накрыло волной сигаретного дыма, но горечь не проникала в него, — слои бисквита и крем ещё были сжаты  холодом. 

   — Не режь, не режь пока! Дай полюбуюсь... Как тебе удаётся так поднимать бисквит? Сколько яиц давала в крем?", — казалось, и без того уже тяжёлый для любого домашнего кота и любого — даже безымянного — остатка торта воздух кухни, при таком словоотделении становился ещё гуще. Кот пристроился под окном у радиатора, — "де мол для вылизывания шерсти" и "с полным безразличием к окружающему"; хозяйка распечатывала треснувшую плитку шоколада "Алёнка" и поднимала глаза к потолку, припоминая количество яиц для крема; соседка же, сверкая бабочкой, несла блюдо к подоконнику, чтобы рассмотреть торт при естественном освещении, — она была эстеткой не по необходимости ею казаться или записи в каком-нибудь несвежем дипломе, но на самом деле ею была. Ещё и по этой причине считала себя обязанной облачаться время от времени в чёрное платье и курить длинные сигареты.

    Она держала левой рукой блюдо на длинных растопыренных под дном пальцах и, словно принюхиваясь, близоруко рассматривала срезы уцелевших слоёв бисквита. У неё — даже как-то! — не готовилась зародиться мысль о том, что у торта могло бы быть настоящее имя, и ещё живая память, и то, что может быть в ней записано — история о потерянной, но настоящей любви. Не обратила она внимание и на странное поведение кота, который не удалился после трапезы, как обычно, в гостиную, но бесшумно запрыгнул на подоконник. Хозяйка заметила это, но пока, отпивала глоток кофе и заканчивала раскрывать секрет выпечки высокого бисквита, кот резко вытянулся на задних лапах в полный рост — словно для охоты на бабочку; легко качнув правой передней тарель с тортом, левой лапой когтями зацепил материю платья под ненавистной ему брошью-бабочкой, не дотянувшись до неё на две ширины дамского пальца. 

    "А-у-В-а-у!" — закричала тощая. "Блюдо! Блюдо держи!" — охнула хозяйка, стараясь не пролить кофе на передник. 

    Соседка, спазматически сжимая сигарету между пальцев, пыталась поймать правой рукой танцующее в воздухе и на какой-то миг поплывшее в проём окна блюдо. Сколько этот миг длился, никто из присутствовавших — даже в три прыжка вернувшийся на крики вчерашний виновник торжества — определить не смог бы. Но этого мгновения хватило, чтобы торт оказался за пределами оконного проёма, за границами жилища в свободном пространстве и падал вниз с четвёртого этажа... на отмостку между домом и ограждением цветника. 

    Неизведанная лёгкость и ощущение омовения одновременно теплом и прохладой длились недолго, но он понял, что новое это состояние — для него — необратимо, и  это навсегда. И что он свободен! Мысль о невозможности увидеть небо, возникнуть — успеть — уже не могла.  

    От удара об асфальт бисквит разнесло на мелкие кусочки и крошки, крем радиально жирными брызгами разлетелся в стороны, на цветник и на цоколь дома. 

    

*   *   *

    "Дело сделано, — с удовлетворением заключил кот, выглядывая через кромку подоконного листа. В его зрачках мелькали пёстрыми лоскутками отражения слетавшихся к месту происшествия голубей. — Даже лучше, чем задумывалось! Не пришлось ничего "неосторожно" сталкивать вниз. Посуда цела. Никаких подозрений. Всё чисто". Не глядя на задохнувшуюся несколькими глотками воздуха даму с бабочкой, успевшую поймать блюдо, но так и окаменевшую с ним, серый спрыгнул на пол и потрусил в гостиную. Хозяйка ни разу в жизни не ударила его, да и вряд ли в этот момент смогла бы подвергнуть наказанию законного члена семьи. Она стояла, оперевшись на кухонную тумбу у холодильника, и тяжело дышала. 

    "Ма! Ма! — звал её ребёнок, выглядывая из окна, — Смотри как голуби торт поедают!".

    "Алёнка", потрескивая фольгой, ликовала: "Он ушёл! Он ушёл! Настоящий непокорный!".

    "Только крем остался, Ма!", — продолжал восторженно репортировать ребёнок, — Я выйду во двор?".

    Когда женщины отмерли, хлопающие голубиные крылья — десятки пар — уносили стаю в небо.

    В каждом из голубей была часть души и часть настоящей любви — Как-то — удивительным образом ради чего-то уцелевших.