Грузовики едут по земле. Везут добытое из её недр. И земля выносит их — тяжёлую жесткую резину и чёрное масло, вытекающее из двигателей. Кажется, плачет, хотя по-настоящему может лишь воздыхать... своей корой, начинённой бокситами, марганцем, алмазами... и многим-многим. 

    Ангел Земли в трёх лицах стоит на склоне дня среди маков, босиком на сырой траве. Сокрушается и размышляет над видимыми порядками и расписаниями, режимами и программами придуманного, планами и проектами разработки месторождений. И о едином порядке невидимого размышляет ангел воздуха — первый из трёх, отстраняя тихо от макового холма липкую струю газа дизельного топлива, оставляемую колонной машин. Он знает о всех жертвах, какие были среди живых в прошлые времена, — воздух наполнен страданиями — "... вся тварь в мучении", — но кто пожелает слышать об этом и поверить здесь, сейчас ему, похожему на одного из посланных Иисусом Навином в дом блудницы Раав, когда Иерихон был разрушен и сожжён? И молчание — не выбор, когда нет слушающего, но действительность сокрушения о живущих. И в нём, в молчании, терпение ожидания того, что непременно произойдёт и останется записанным во времени. 

    А как будет записано знает другой ангел, — посредине лик его. И известно ему о всех жертвах, какие могут случиться и подготавливаются во время оное. И лицо его снижает свет с каждой третью часа. Минуты, нанизанные на последовательность числовых матриц, тянутся за контуры рельефа местности и почти загубленного леса и, огибая горизонт, из-за которого были закуплены за бумажные деньги карьерные самосвалы, встраиваются в порядок сохраняемого на веки веков. 

    Время не окупится, а машины должны окупаться. Работой, перевозкой добытого из земли. Оправдаются ли затраты? Ангел света — это он, второй, ангел — знает: если грузовик наполнить деньгами, он будет стоить меньше, чем засохшая в его протекторах земля. И о земле плач его. А час его проходит. И слёзы — не выбор, когда слова, сказанные людям, будут с воздухом пожраты радиаторами, сожжены в цилиндрах двигателей несовершенных самосвалов, но — действительность принуждения их, живущих. Они постоянно выбирают быть принуждаемыми двигаться в темноте. 

    Люди включают фары, обезображивая ландшафт контрастом теней, и не видят сокрушения ангела. Ручей ли — слёзы его? И тени он не оставит за собой, — свет из него. 

    Третий же дух — ответственный за воду. Поющий ангел. Тихо — лишь вслушивающийся различит голос его — продолжает песню, что была известна ещё до создания Первого Храма, о жертве малой, которая была по силам царю — по силам ли шофёру? — но они должны услышать песню. Царь, собравший материал для строительства Храма, подобный им человек, на языке человеческом пел о фимиаме кадильника и жертве вечерней. Не пожелают сейчас — услышат в конце всего, когда заполнится последняя матрица времени. Ничто не пропадает, что приятно сердцу и звучит в ритме его. Они должны услышать... озвученное плеском безымянной воды в сумерках, густеющих над холмом, когда цвета цветов определимы лишь названиями и маки не видны. 

    Водители едят на ходу. Невкусный хлеб в бутербродах. Запивают чем попало: кофе из термосов, "колой", пастеризованным молоком и слушают музыку из приёмников на ультракоротких волнах — жёсткую и тяжёлую, как протекторы грузовиков. Ритм её неестественно ускорен — 240 ударов в минуту. И это не выбор музыки — сердце никогда не звучит так — действительность разрушения гармонии. 

    А они, достойные плача, не отличающие музыки от звука двигателей, глядя сквозь стёкла кабин в темноту, не знают, что будет с ними и с теми, кого любят они, и с теми, кто печёт некачественный хлеб и сочиняет музыку для карьерных самосвалов. 

    Ангел поющий молится в песне о людях, ведущих машины, и о тех, кто перерабатывает добытое в композитные материалы и сплавы, и о всех упомянутых, — от каждого из них есть что-то в его чертах, — о всех, ибо не ведомо им, во что будет обращено выграбленное из земли. Только ничтожная частица добытого будет использована для производства музыкальных инструментов, детских колясок и игрушек. Остальное — для новых систем вооружений. Счёт идёт на тонны, километры, минуты, пульс индексов фондовых бирж. 

    Может быть, последний водитель в колонне услышит голос последнего ангела, когда, притормозив на минуту, спрыгнет на землю у ручья. Ополоснув лицо холодной водой, вдохнёт ультрамарин воздуха из темноты... и услышит... Если радио в эту минуту будет выключено... Если двигатель будет остановлен... Если сердце будет биться спокойно. И с макового холма и темноты, для него слитые в одно: земное безмолвие, плач света и пение воды — слова царя Давида о жертве вечерней — станут различимы и почувствует он, что счёт всегда шёл только на маки, такты музыки, поцелуи глаз и удары сердечной мышцы в минуту... в эту минуту. 

    "Да исправится молитва моя, как фимиам пред лице Твое, воздеяние рук моих — как жертва вечерняя" (псалом Давида №140, 11 век до н.э.).

    Но закрывая дверку кабины, и заворачивая в полиэтилен остатки бутерброда, водитель в который раз прикинул в уме величину месячного заработка в долларах США и включил первую передачу. Двигателя он не глушил. 

    Никто не может осуждать его. Даже ангел.