Движение света крыльями городских голубей взбивает воздух у открытого окна на третьем этаже. Дом был построен по проекту архитектора — поляка в конце двадцатых. А в середине девяностых в оконном проеме возникает девочка — подросток в белой хэбэшной маечке, привезенной инициативным человеком из Китая. В ладонях у девочки хлебный мякиш. Пропечатанный на майке гусак из Диснеевского мультфильма строит гримасу хлебзаводу N4 на бывшей улице Карла Либкнехта. Хлеб выпечен из северо-американской пшеницы, — такое на Украине случается. Пухлые, ноздреватые крошки рассыпаны по подоконнику, словно футболисты разбежались. 

​

   "Марта, иди завтракать! Сколько можно тебя звать?", — бабушка на кухне сердится понарошку, перебирая содержимое аптечки. Просроченные лекарства обязательно на выброс, даже если они из Индии. А уж горчичники эпохи выборности руководящих должностей, тем более, вон. 

   Завтрак — дело святое. Голуби один за другим планируют на старый лист оцинкованного железа, прокатанного давным-давно, в одну из незапамятных пятилеток где-то на Урале. Крошки подбираются быстро, с дробным цоканием по металлу, крашеному алкидной югославской эмалью. Что-то из хлеба летит вниз на тротуарные плиты на радость воробьям, родившимся после распада Советского Союза. Воробьи — наши. В Польшу не улетели. И здесь можно жить. Здесь тоже кто-то обязан жить. Почему бы и не воробьи? 

​

   Марта задержалась у окна на полминуты, рассматривая птиц, пока солнечная трапеция, отраженная боковым автомобильным стеклом, не ударила её по лицу, — Алик, сосед снизу, собрался с утра по делам. Его Ауди, насильственно вывезенный из Германии, быстро состарился на советской дороге, да и хозяина имел уже третьего, — вторым был отчим девочки, который продал машину за две тысячи американских денег соседу Алику, инициативному человеку. Отчим, обладающий правом на репатриацию в Израиль, решил выезжать с новой семьей, на что и требовались средства. Бабушка ввиду этого грустит все чаще и чаще молится. Билеты до Тель-Авива уже на руках, и "Боинг" с тремя двигателями и одним большим крылом вылетит из Будапешта через месяц. А голуби улетят через минуту на своих двоих — сытые и важные. 

  Марта, шлепая тапочками по темному паркету, вошла в кухню, и с окна, выходящего во внутренний двор и сориентированного куда-то на Иран, скользнул ей на плечи солнечный прямоугольник. Робкие тени на её подростковой груди исчезли, а рукам стало тепло. На столе — украинское на сто процентов — сливочным бруском блестело масло. 

​

    Утро Европы, как всегда, — в движении света.