На столе профессора истории "Свободного университета", в кабинете его квартиры, расположенной в том же пригороде Амстердама, где и сам университет, в Бёйтенфелдерте, среди вещей, оставленных ещё с вечера вчерашнего дня в полном порядке, необъяснимая картина.
    Небольшая группа неандертальцев — каждый размером около семи дюймов; по сути — рост обычного человека в масштабе один к десяти —перебирают вещи и мелкие предметы, неспешно переходя от одного к другому и внимательно рассматривая каждую мелочь. Лакированная поверхность письменного стола из тёмной акации отражает их опоясанные шкурами слегка ссутуленные туловища, отвлекая их время от времени собственными отражениями.
    Сразу пересчитать их не просто, — кто-то за стопкой книг, на самом краю столешницы, и потом он же неприметен присел у корпуса массивной антикварной чернильницы, осторожно вынимая из углубления на её базальтовом основании скрепки и прочую мелочь. Другой пытается открыть молнию несессера, но не справившись отходит к лоткам с бумагами, достаёт сложенную гармошкой картосхему, разворачивает и исчезает за ней, как за ширмой. Но похоже, их не более пяти. Между собой не переговариваются. Слышны лишь звуки от тех предметов, которые представляют интерес.
    Из корпуса настольных часов, осторожно извлечена батарея питания, и справившийся с ней — по виду моложе других — аккуратно, переносит её на середину стола, где в неподвижной позе, со скрещёнными на груди руками стоит, судя по всему, вожак, который выделяется и статью, и наличием неброских украшений на шее. Рядом у ног лежит некое подобие булавы из берцовой кости некрупного животного. Оружие остальных оставлено на полу у кресла, по которому они выбрались на стол. Свисающий витой телефонный кабель — идеальное средство для неандертальца такого роста, чтобы оказаться на письменном столе любого профессора. Если профессор историк — тем более.
    Вожак и младший, слегка согнувшись, опираясь ладонями на колени, склонились над аккумуляторной батареей, рассматривая маркировку.
Разобравшийся с картосхемой, переключился на кляссер с визитками, задерживаясь на тех, что имеют металлизированное теснение, бликующее в тусклом свете из высокого кабинетного окна. За этим окном беззвучным декабрьским серым снегом осыпается небо и недалеко без шума двигателей — поскольку заходит на посадку — медленно пролетает аэробус KLM.
    Лишь один из компании исследующих профессорский стол, вытянув из пачки "More" длинную белую сигарету, рядом с открытым латинским словарём выпотрошил из её кончика мелкие частицы табака и выкладывает что-то из них на лакированной поверхности, шевеля губами, будто проговаривая про себя нечто. В нечёсанной шевелюре его подрагивает засохшая травинка из другого поля времени, другой ещё не прошедшей жизни.

 

* * *
    В прихожей щёлкают замки входной двери и вспыхивает свет.
    Четверо, обернувшись к открытому дверному проёму между кабинетом и гостиной, несколько мгновений неподвижны. Не отреагировал на новое обстоятельство лишь пятый, занятый табаком.
    Профессор, неспешно снимает верхнюю одежду, пропевая себе под нос: "Argumenta ponderantur, non numerantur.* Обычно, возвращаясь из университета, по неизменной привычке он из прихожей направляется в кабинет, оставляет на кресле портфель и сумку с фотокамерой, бросает на подоконник свежие газеты, и идёт в ванную комнату. И если бы день этот был похож на все остальные, то хозяину кабинета и его гостям была бы гарантирована встреча лоб в лоб менее, чем через полминуты.
    Вожак делает знак головой и компания, оставляя всё как есть, неслышно отходит к телефонному проводу, свисающему у подлокотника. Младший беззвучно толкает в плечо, увлёкшегося табачным сором. Не оставляя своих мыслей, тот замирает на секунду, окидывает взглядом свою работу и, прихватив сигарету, в несколько прыжков оказывается у места спуска.
    Войдя в гостиную, профессор останавливается у кабинетной двери, — этот день всё же не из обычных, — по дороге домой он снял замечательный кадр с заснеженным 18-го века каменным парапетом, но на камеру попало много снега. Портфель и газеты оказываются на ковре у журнального столика, а фотоаппарат, извлечённый из сумки, в руках. Внешний осмотр не вызывает особых беспокойств. Сфокусированная через открытый дверной проём картинка письменного стола в кабинете, тоже чёткая: ни испарины, ни следов влаги на окуляре.
    Самого же профессора в следующий момент времени стоило бы снимать длинными автоматическими сериями по пять – шесть кадров. Держа камеру прижатой окуляром к правому глазу, он медленно заваливался левым боком к стене у столика, тело его сползало на ковёр, а через окуляр зеркального видоискателя он наблюдал, как по пружинящему телефонному шнуру на подлокотник кресла, что перед столом, спускается подлинного вида доисторический человек в масштабе один к десяти с засунутой за спиной под мягкую шкуру, что перекинута через плечо, сигаретой "More". На сиденьи кресла находились двое других; ещё один, уже спрыгнувший на пол, поднимал небольшую, но выразительную дубинку; и пятый по дороге к дверям в гостиную — видимо, вожак —подавал остальным знаки поторапливаться. Дрожащими пальцами правой руки, профессор, лихорадочно манипулировал спусковой кнопкой, чередуя мгновения автофокусировки и спуска затвора; вспотевшей левой делал попытки быстро менять планы кадров от общих до крупных, а в мыслях признавался себе, что боится опустить камеру, лишь оттого, что прийдётся признать себя сумасшедшим, если эти пятеро не исчезнут вместе с рамкой видоискателя. Когда они шли в девяти, десяти футах, обращая к нему свои взгляды, он увеличил план кадра и видел их каждого до пояса, поочерёдно и четко различал черты лиц и то, как блестели белки глаз у вожака, как подрагивала шерсть на шкурах в которые они были облачены. А за спиной у последнего мог различить даже надпись на сигарете. "МОRE...ORE...МОRE...ORE", — дрожала картинка в окуляре.
    Все пятеро исчезли в прихожей, и профессор с минуту — две не мог опустить камеру, ожидая не то случайного возвращения кого-нибудь из этого отряда, не то момента когда его сердце в груди запустится снова.
    В прихожую выходить не стал. Не потому, что был непоколебимым сторонником научного метода объяснения необъяснимого, но из-за непреодолимого детского отвращения к подвижным малоразмерным объектам живой природы, будь то морская свинка в зоомагазине, обычная подвальная крыса или... неандерталец в его собственном кабинете.
    Когда ноги снова стали его собственными ногами, он осторожно поднялся и вошёл в кабинет. Озираясь на углы, приблизился к креслу, качнул витой шнур телефона и даже понюхал его.
Обойдя стол, опустился на любимое роликовое кресло и развернулся к окну.
    "Что не так? Что не так? — перекашивал сознание вопрос. —Предположим, банальная галлюцинация по причине плохого сна, дорожных стрессов, неблагоприятной экологии и прочего... — Но ведь что-то в этом явно не так?!"
    — Чёрт! Этот последний с сигаретой... Он шёл с ней, как с трофеем. Словно с добычей после охоты. Вот и пачка лежит не там, где обычно, и развёрнута к окну, — я никогда не кладу "Мore" таким образом. Любые короткие можно бросить как попало, но не длинные "Мore".
"МОRE-ORE...МОRE-ORE", — бледные губы проговаривали успокаивающую бессмыслицу, чтобы восстановить гармонию действий хотя бы между тем, что выполняют руки, глаза и разум. Когда через несколько минут это удалось, профессор увидел и батарейку от часов посредине стола, и выложенную из табака рядом с открытым словарём надпись на латыни: "Alia tempora". **
    Профессор бросился в гостиную к фотоаппарату, который оставил на ковре. Ещё в дверях он увидел, или скорее понял, что крышка гнезда съёмной карты памяти открыта, и карты, разумеется, в нём уже нет. Но рядом лежала слегка помятая с выпотрошенным кончиком, сигарета. "Вот тебе и "Alia tempora"", — воскликнул он и, опустившись на ковёр, на то же место, откуда вёл съёмку, стукнул кулаком по жёсткому ворсу и рассмеялся беззлобно. Потом профессору ничего не оставалось, как выкурить эту сигарету.
    Пока курил, пара мыслей, как шторки затвора  — одна за другой — с чёткой паузой отработали в сознании спуск на длительной выдержке: "Не может быть, чтобы не появились снова, — нужно будет написать записку на латыни, чтобы вернули карту." И: "Закончилось, похоже, время, когда имело смысл сочинять сказки, живя в такой стране, как Нидерланды."

_____________________________________

* Argumenta ponderantur, non numerantur — Сила доказательств в их весомости, а не в количестве.

** Alia tempora - другие времена

​