ВИНО ИЗ АЛЫЧИ
Она отворачивается от окна и... коричневый тёмный, размытый теплым оттенком ожидания — взгляд и взгляд её. А линия носа нежная и наивная, будто найденная свежим фломастером — профиль её. И руки, по-детски невесомые — тело её живое, непросветлённое, которое может сгореть. А голоса нет, — это похоже на песню ангела — беглеца, заблудившегося в утреннем сыром саду и оцарапавшего запястья рук о ветви алычи. Плачет он или поёт, никто не знает, кроме неё. И вздох похож на неясное представление о цвете вина, которого ещё нет.
Она стоит, задумавшись на какое-то время, у полки с ключами от кабинетов. Её ключ, нагретый теплом ладони, ещё качается на гвоздике, замедляясь, и свет ноября шероховатыми мазками пишет её беззащитную фигурку Л.Л. в прямугольном проёме двери в учительскую, и проходит год... учебный.
Она учит детей петь и играть на фортепиано. По праздникам они исполняют на школьных концертах народные песни, играют несложные этюды и менуэты и, подарив преподавателям скромные цветы, расходятся в праздничных платьицах и костюмчиках по домам, нетерпеливо шагая впереди родителей. А она, накинув плащ, спешит к выгнутому перрону и садится в электричку, которая везёт дачников с вёдрами из белой пластмассы, наполненными урожаем мелкоплодных радостей, в крупный промышленный город. Там у неё родители — пенсионеры, квартира, полученная ими от государства полжизни тому, и её комната с выходом на балкон.
А кто споёт ей, ей самой! — песню. Без электрической аранжировки, одними словами и запахом красок, теми, что от земли: "сиена", "умбра" и "охра золотая", "кобальт", — чтобы она поверила, что это про неё?
Говорю, что сделаю это я. Нуждаюсь в этом и верю, что смогу. Выбрасываю из головы чужие композиции. Вдыхаю воздух на первый такт, и... коричневый тёмный, размытый теплым оттенком надежды — цвет коры, который становится словом "вкус", маленькая алычёвая луна на ладони, сорванная с дерева, уже доступны её взгляду... и взгляду. И всё, что вижу я, видит она. И наверное, поэтому грустит, когда остаётся одна. Но, может быть, уже призналась себе, что почти уже любит безропотное своё одиночество на кухне родительского дома с переводами стихов. Или ей нравится чтение, ритм которого отдаётся в миндалинах мягкой болью. Или ей просто жаль меня.
Мне и самому есть за что пожалеть себя, потому что прошёл учебный год, так и не научивший меня смирению. А тот случайный разговор на платформе в ожидании электрички был первым и последним. И осень новая замешает новую палитру времени, и ещё более глубокие и смиренные оттенки будут на её поверхности.
Капельки крови густеют у меня на запястье. А на циферблате электронных часов в корпусе из пластмассы чёрной, как сажа газовая, меняются контуры секунд. Скользкая косточка летит в траву, для которой не существует названий красок, значения чисел нескольких соток площади садового участка или нескольких минут, в течение которых мы говорили, ожидая поезд. Но в пределах этих чисел существуют и трава, и дерево, и земля, наполняющая ветви и плоды дерева соком. Алычи в этом году будет много. Нужно будет сделать вино и написать письмо без адреса. Как иначе сохранить впечатление о цвете, которого уже нет.